Источник: Бабель
Автор: Екатерина Лихогляд
Опубликовано: 23 июня 2026 года

Избитая голова, изодранные руки, стесанная поясница, грязные и перебитые пальцы. В таком состоянии в больницу Кропивницкого в январе 2026-го пришел 35-летний Александр Семенов. Он рассказал, что сбежал из 425-го отдельного штурмового полка «Скеля», где над ним издевались, били, привязывали к квадроциклу и волокли по земле. На видео, снятом местными врачами, мужчина сказал, что стал свидетелем по меньшей мере девяти суицидов в подразделении, коротко описал их обстоятельства и назвал имя одного из погибших. Видео, имеющееся в распоряжении «Бабеля», сняли 23 января 2026 года, а уже через несколько дней Александр Семенов умер в больнице. Официальная причина смерти — пневмония. «Скеля» — крупнейший штурмовой полк в ВСУ. Неофициально его еще называют «полком Сырского»: он не входит ни в один корпус, а напрямую подчиняется высшему командованию. «Скеля» участвовала в самых тяжелых боях российско-украинской войны. Несмотря на это и боевые заслуги, полк часто критикуют военные, журналисты и близкие тех, кто туда попал. Из-за обвинений в больших потерях за полком закрепилась репутация «мясного». Однако людей «Скеля» теряет не только на поле боя, но и еще до боевых выходов — во время военной подготовки. Корреспондентка «Бабеля» Екатерина Лихогляд изучала этот вопрос почти два месяца. За последние полгода в учебных центрах «Скели» она насчитала 26 смертельных случаев. Большинство из умерших мужчин не пробыли в полку и месяца. Официальная причина смерти в основном — пневмония. Чтобы узнать об обстоятельствах их гибели, Екатерина нашла и опросила более 30 свидетелей. Преимущественно это родные мобилизованных, а также около десятка военных «Скели», сбежавших из полка или до сих пор проходящих там службу. Из соображений безопасности большинство из них согласились говорить анонимно, однако предоставили в распоряжение редакции документы, подтверждающие их слова. Были и те, кто не побоялся критиковать полк открыто. Благодаря всем этим свидетельствам «Бабель» рассказывает, как люди попадают в подразделение, в каких условиях живут новобранцы, могут ли быть правдой слова Александра Семенова и все ли смерти можно назвать естественными.
После выхода публикации редакция уточнила, что Вячеслав Борисов умер в другой воинской части. Мы убрали его фамилию из списка и откорректировали цифру в тексте с 26 на 25. Смерти 25 мобилизованных «Скеля» подтвердила. В связи с тем, что после публикации в публичном пространстве появилось много информации об избиениях и смертях в подразделении, список может увеличиться.
Где «обычные становятся несокрушимыми»
На главной странице сайта «Скели» — улыбающиеся военные и слоган «Здесь обычные становятся несокрушимыми». В разделе «О полке» — краткая история: «Скеля» начиналась как добровольческая мобильно-огневая группа, уничтожавшая россиян с первых дней полномасштабного вторжения. Боевой путь — самые горячие точки войны: Изюм, Соледар, Бахмут, Авдеевка, Угледар, Покровск. Командир полка — Герой Украины, полный кавалер ордена Богдана Хмельницкого Юрий Гаркавый, позывной «Скала». Среди описанных преимуществ полка — качественная подготовка, современное вооружение, достойное обеспечение. Отчасти это правда. «Обеспечение в полку „космическое“», — говорит первый заместитель военного омбудсмена Руслан Цыганков. Выучку некоторые опрошенные нами военные полка тоже хвалят. «Я две недели блевал, но военная подготовка действительно была хорошая, — на условиях анонимности говорит солдат «Скели», на счету которого десятки боевых выходов. — Это боевые инструкторы, парни, которые бывали в боях. Они понимают, о чем говорят». Десять военных «Скели» получили звание Героя Украины. Еще одна особенность подразделения — оно большое. Насколько большое, в полку не уточняют, просто говорят, что «как называют [до 13 тысяч человек], так и есть». Это всё одна, положительная и вполне реальная сторона подразделения, но есть и другая — она начинается с «курятника».
«Курятник» — неформальное название распределительного пункта «Скели», первая локация, куда свозят мобилизованных. Это длинное здание на окраине села, напоминающее помещение заброшенного сельхозпредприятия. Внутри оно переделано под импровизированную казарму: обшито ДВП, разбито на шесть жилых секторов, есть санузел и оборудованная столовая. Без окон. В каждом секторе стоят двухъярусные кровати. По подсчетам очевидцев, прошедших «курятник», в этом месте одновременно находится 1 000–1 200 человек, немало из которых — люди с зависимостями. Туда постоянно прибывают новобранцы. Мобильные телефоны у всех забирают еще в ТЦК.
«Вот, короче, привезли нас туда, вывели как из воронка, догола раздели, „обшмонали“, заставили снять трусы и приседать», — вспоминает свои первые впечатления о прибытии в «курятник» Александр Жикин. Туда он попал 15 февраля 2026 года, но не из ТЦК. В армию он пришел три года назад — получил повестку, явился по вызову и пошел служить в штаб одной из бригад. Был санитаром в медроте и делопроизводителем. Говорит, всё было хорошо, пока не сменился командир.
И до, и во время службы Александр находился на заместительной поддерживающей терапии — это государственная программа для наркозависимых людей. Под контролем врача-нарколога пациенты регулярно получают специальные препараты, чаще всего метадон, снижающие тягу к наркотикам. Врач устанавливает индивидуальную дозировку препаратов, которая позволяет пациенту вести стабильный образ жизни — работать, поддерживать отношения и быть безопасным для общества.
Жикин говорит, новый командир забрал у него метадон, потому что считал, что этому препарату не место в армии. Александр написал заявление в полицию: «Он забрал у меня лекарство, без которого я просто не могу жить». После этого Жикин попал в резервный батальон. Там возник похожий конфликт — ему не разрешали отлучаться за препаратами. В один из дней Александр покинул воинскую часть и поехал за таблетками. Когда вернулся, на следующий день ему оформили СОЧ. После этого он попал в «курятник» «Скели».
«Курятник» — это временное место, где новобранцы обычно находятся несколько дней. Затем туда приезжают так называемые внутренние покупатели из батальонов «Скели», чтобы забрать мобилизованных на базовую общевойсковую подготовку. Некоторые остаются там дольше: «Я пробыл там два дня. А были люди, которые сидели и по два месяца. Видел даже таких, кто остался там работать», — говорит Александр Жикин.
Вооруженные люди, или «вертухаи», как их называет другой мобилизованный, сбежавший из «Скели» из-за издевательств, с порога объясняют новобранцам, куда они попали: «Бесценный первый опыт посещения туалета — группами под дулами автоматов, „изящных“ оскорблений и грубых пинков за недостаточно ровный строй или внешний вид. Бесконечные приседания, планки, „полтора“, чтобы „осознавали, куда попали“, не теряли времени, а готовились к будущей „миссии“». В уборную, в столовую — везде с вооруженным конвоем. «Словно военнопленные», — иронизирует Жикин.
После приезда, как свидетельствуют опрошенные, новобранцев сортируют. «Наркоманы в одну сторону, потому что они неадекватно себя ведут, кому-то плохо. Если плохо себя ведут, их жестко бьют. Те, кто поспокойнее, ждут своего часа», — говорит еще один мобилизованный, побывавший в полку.
У многих новобранцев уже в «курятнике» начинается синдром наркотической «ломки». В таком состоянии люди перестают спать, чувствуют боль по всему телу, тошноту, диарею, высок риск суицида. Капельницы, которые несколько облегчают состояние, рассказывают опрошенные, ставят лишь единицам. У некоторых начинаются галлюцинации и бред — их изолируют.
«Я могу рассказать в деталях, как сидел в карцере одновременно с четырьмя людьми „под белкой“», — на условиях анонимности рассказывает один из мобилизованных. У мужчины нет зависимости, наказание он получил за то, что отказался приседать. За это он просидел в карцере двое суток. Карцер — это крошечное помещение, на полу двуспальный матрас, занимающий основную часть комнаты. Одновременно там находилось шесть-семь человек, как минимум четверо из них — в состоянии абстиненции.
«И каждый в своем „мультике“, разговаривали с кем-то. Они [наркозависимые] выбивали двери, буянили. Охранники их усмиряли — брызгали в камеру слезоточивый газ, и все мы этим дышали», — вспоминает военный.
В уборную, по его словам, людей не выводили — для малой нужды в карцере стояла бутылка. В какой-то момент те, кто видел «мультики», начали раздеваться догола, прыгать и обливаться водой. Когда вода закончилась, в ход пошла бутылка с мочой. За это те, у кого не было зависимости, их избили.
«Один из них потом уже начал замерзать, а одежду свою отказывался надевать и еду отказывался брать. Помню, он под одеялом спрятался и там, вот под этим одеялом, обосрался. Там и мастурбация была», — преодолевая стыд, вспоминает собеседник.
Через несколько дней его и еще группу людей собрали и повезли на учения. По дороге несколько человек из соседнего микроавтобуса выбили окно и бросились бежать. Их, вспоминает он, догнали и избили у всех на глазах.
Александра Жикина после нескольких дней в «курятнике» распределили в третий пехотный батальон — несмотря на то, что в предварительном заключении ВЛК было написано: к службе в десантно-штурмовых войсках непригоден.
«Если где-то написано „мины“, не надо проверять это ногой»
Сосновый лес, в лесу — палаточные городки в нескольких километрах от полигона, где проходит военная подготовка. В каждой палатке стоят двухъярусные кровати в общей сложности на 35–40 человек. Так один из самых первых учебных центров «Скели» с самым жестоким режимом описывают мобилизованные, находившиеся там этой зимой. Полк не разглашает точного количества своих баз подготовки. Всего, помимо распределителя, «Бабель» насчитал как минимум четыре локации. Строятся и новые. Различаются они в основном лишь тем, что где-то новобранцы живут в палатках, а где-то — в блиндажах. Правила, по словам бывших мобилизованных, везде плюс-минус одинаковые.
Первое, что должны уяснить новобранцы: свободно передвигаться по территории запрещено. «Даже в туалет они имеют право пойти, только когда соберется достаточное количество желающих, минимум пятеро, и только в сопровождении охранника с автоматом», — на условиях анонимности говорит один из собеседников, сбежавший оттуда после нескольких недель пребывания.
На каждую палатку, по его словам, приходится по двое охранников: если один ведет в уборную, другой остается. Самостоятельно выходить — например, просто подышать воздухом — тоже нельзя. Передвижение новобранцев куда бы то ни было — всегда строем. Если кто-то строится не так, как положено, охранник может выпустить несколько пуль в землю или в воздух. «Как они постоянно подчеркивают, все патроны в автоматах боевые, они могут легко выстрелить мобилизованному по ногам, и им за это ничего не будет, — говорит мужчина. — Поначалу после такого кое-кто забывал о своем желании пойти в туалет или ходил под себя, не доходя». Ночью, подтверждает Александр Жикин, в уборную вообще не выпускали — охранники велели испражняться в бутылку.
В туалет под конвоем — это преувеличение, говорит «Бабелю» начальник группы гражданско-военного сотрудничества «Скели» Андрей Сурай. Именно ему мы задавали вопросы обо всем, что услышали от мобилизованных. Этот разговор длился два часа и продолжился в переписке.
«Я такого не видел ни на одном из наших полигонов. Если человек, к примеру, проявил склонность к СОЧ, то возможно. Это не общая практика, скажем так», — уверяет Сурай. По территории учебного центра, по его словам, новобранцы передвигаются свободно — за исключением разве что случаев, когда идут на дальние расстояния: на стрельбища или в столовую.
Опрошенные «Бабелем» мобилизованные с разных баз подготовки «Скели» говорят не только о вооруженном конвое, но и о заминированном вокруг центров периметре. На оградительной ленте вокруг палаток развешаны таблички с надписями «мины». Одни новобранцы только видели эти таблички, другие слышали взрывы и видели их последствия.
Мужчина, который провел в палаточном городке несколько недель, рассказывает, что взрывалось едва ли не каждую ночь: часто подрывались животные — зайцы или косули, которых там немало. Но не только они. Он вспоминает новобранца из Харькова, на вид лет сорока. Тот выглядел дезориентированным и явно не принимал новой действительности — говорил мало, держался отрешенно. В ночь на 26 февраля 2026 года, когда в палатке все легли спать, где-то после полуночи на улице раздался громкий взрыв. Затем, вспоминает свидетель, послышались крики и еще один взрыв. После этого вошли охранники, вывели всех из палатки — построили и пересчитали. Одного человека не хватало. Через 10–15 минут к строю на скорости подъехал квадроцикл. Им управлял начальник охраны полигона с позывным «Финн». Сзади сидел человек, которого не хватало, — тот самый харьковчанин с заклеенным глазом. Сквозь разорванные штаны виднелись посеченные осколками ноги. Один из охранников задрал ему рубашку — на животе расплылась большая гематома. Обратившись к строю, охранники наглядно продемонстрировали, чем заканчивается попытка побега: мужчина потерял глаз. Наш собеседник до сих пор не понимает, как тот выбрался из палатки — предполагает, что нашел какую-то лазейку снизу.
«Финн», вспоминает свидетель, приказал раненому встать перед строем на колени. Тот не шелохнулся. Начальник охраны ударил его — мужчина бессильно рухнул на землю. Тогда «Финн» достал пистолет и выстрелил в сторону лежащего.
«Нас выстроили в три шеренги. Те, кто стоял в первой и видел, что пуля вошла в землю рядом с телом, а не в человека, перенесли всё более-менее спокойно. Те же, кто, как я, стоял во второй или третьей шеренге, отреагировали на этот спектакль куда тяжелее — по крайней мере, у меня ноги точно подкосились. Нам еще раз повторили, что бежать нет смысла, и разрешили зайти в палатку. Больше мы Исака [позывной бежавшего военного] не видели. Впрочем, почти все вслед за „вертухаями“ повторяли, что его ни в коем случае не спишут — просто он, в отличие от нас, штурмовиков, остаток службы будет рыть окопы или заниматься еще чем-то столь же „недостойным“», — говорит мужчина.
Человека, который подорвался, вспоминает свидетель, звали Александр, фамилия — то ли Исаков, то ли Исаев. В «Скеле» «Бабелю» подтвердили, что у них действительно числился мобилизованный Александр Исаев. Но озвучили другую версию: «Во время обучения 26.02 он отклонился от установленного маршрута и подорвался на неизвестном устройстве». Там также сообщили, что 15 марта мужчина умер в больнице от легочно-сердечной недостаточности.
«Бабель» нашел еще один случай подрыва человека в учебном центре «Скели». Сам пострадавший категорически отказался общаться с редакцией, но поговорить анонимно и предоставить ряд документов согласилась близкая ему женщина. Она рассказала, что военный пробыл на учениях меньше месяца. В один из дней он позвонил и сказал: «Я подорвался». Раненого вывезли с территории воинской части и велели звонить родным, чтобы его забрали.
«Я не думаю, что он хотел сбежать. По большому счету, они все знают, что там заминировано. И если какое-то резкое движение — стреляют в спину», — говорит наша собеседница.
Когда родственники забирали мужчину, раны у него кровоточили — несколько дней до этого его пытались лечить в полевых условиях. Поражена была вся нижняя часть тела до пояса: женщина насчитала около 50 осколков (в распоряжении «Бабеля» есть соответствующая медицинская выписка). Пострадали ноги, брюшная полость, пах, уретра; сильнее всего были повреждены половые органы. Операции, ради которых семье пришлось продать ценное имущество, не помогли. «Он в окно уже пытался выйти», — говорит собеседница. Сейчас мужчина находится в тяжелом эмоциональном состоянии. Несмотря на это, по ее словам, спустя некоторое время подразделение решило вернуть его в строй — в медроту. Поэтому сейчас он скрывается. «„Скеля“ своих не бросает», — часто повторяют те, кто проходил там службу, вкладывая в эту фразу совсем иной смысл, нежели медийщики полка.
Александр Жикин пытался сбежать из «Скели» с первых же дней. Первое место, куда его привезли, было не полигоном, а старым лесным лагерем — там, по его словам, периметр заминирован не был. Бежал вместе с еще одним парнем, воспользовавшись выходом в туалет: пока вооруженный охранник отвлекся, они бросились врассыпную. Тогда по ним открыли огонь — стреляли не в воздух, а по ногам, но беглецы петляли между деревьями, и пули не задели. В воздух подняли дроны.
«Короче, нашли нас. Выбили зубы, поломали ребра, ну жесть просто. И этот охранник, от которого я рванул, говорит: „Что ты, с*ка, хочешь, чтобы я вместо тебя на ноль поехал?“» — вспоминает Александр.
В полку утверждают, что об избиении Жикина впервые услышали от «Бабеля». То, что по беглецам стреляют боевыми патронами, отрицают. Насчет заминированного периметра Андрей Сурай долго колебался и в итоге сформулировал ответ так: «Если где-то написано „мины“, не надо проверять это ногой».
«Они называют пацанов „одноразки“»
Военную подготовку Александр Жикин проходил в сарае. Говорит, после попытки побега и избиения его вместе с «напарником» целиком замотали скотчем, бросили на бетонный пол и приставили караул. «И мы неделю просто под себя ходили. Еду приносили, но я особо не ел и не пил, потому что понимал, что захочется в туалет». Периодически к ним в сарай заходили и избивали — кто прикладом, кто берцами. Стоял февраль.
Через неделю их повели мыться и вернули в домик. В первую же ночь, рассказывает Александр, они снова решились на побег: «Спустили одеяло со второго этажа. Бежали втроем. Ну, слава богу, хоть третий убежал. Поймали, снова били и снова связанных бросили в сарай». На этот раз беглецы провели там сутки. Затем, по словам Александра, их вывели, пристегнули друг к другу наручниками и перевезли на полигон.
«Неделю с ним везде за ручку ходили, мы там уже как знаменитости были. Спали на втором ярусе, пристегнутые друг к другу. Представляете, это же туда надо еще залезть. Если, допустим, в столовую один хочет, а другой нет — надо идти вдвоем. Или в туалет. И с нами постоянно личный охранник с автоматом ходил», — рассказывает Александр.
Через неделю, по его словам, с них сняли наручники, выдали лопаты и велели копать ямы и отхожие места. Александр попросил разрешения написать рапорт о переводе: «И за то, что спросил, получил еще».
О связывании скотчем в учебных центрах рассказывают едва ли не все сбежавшие оттуда мужчины. На одном из полигонов, как выяснил «Бабель», в блиндаже выделили угол для тех, кто отказывался брать в руки оружие по религиозным убеждениям. Позже к ним стали подселять людей в состоянии абстиненции. Особо буйных приматывали скотчем, вспоминают трое свидетелей. «Привязывали к столбу внутри блиндажа, где нас держали. Там деревянные опоры, сам блиндаж сколочен из дерева», — поясняет один из очевидцев. Человека могли оставить привязанным на целый день.
В «религиозный» блиндаж подселяли и людей с явными психическими расстройствами. «Было видно, что этим людям нужна психиатрическая больница, — рассказывает один из верующих отказников. — Нам выходить из этого помещения никуда не разрешали, а таким людям не объяснишь, что выходить нельзя. Они [охранники] избивали их прикладами, кулаками, ногами и зашвыривали обратно к нам. Несколько наших парней пытались за ними ухаживать». Впоследствии блиндаж стали запирать снаружи.
«Бабель» разыскал человека с психическим заболеванием, мобилизованного в «Скелю». Мы пообщались с ним в присутствии матери. Его состояние очевидно для любого человека без медицинского образования — мужчина с трудом выговаривает слова. Как он прошел ВЛК, непонятно. Однако домой, по словам матери, его отпустил не учебный центр, а уже боевой командир. До этого он наравне со всеми проходил подготовку и терпел побои. В распоряжении редакции также имеются анонимные свидетельства о том, что в подразделении удерживали мобилизованных с ВИЧ, туберкулезом и гепатитом C, лишая их жизненно необходимой антиретровирусной и противотуберкулезной терапии.
Один из мобилизованных в «Скелю» пересказывает подслушанный разговор руководства полигона об очередной партии новобранцев: «Везут, готовьтесь, будет тысяча „двухсотых“». Похожий эпизод вспоминает и Александр Жикин: «Какой-то начальник штаба или кто-то вроде него подошел к нашей палатке: „А тут кто? А, третья рота. Одноразки“. И пошел дальше. Представляете, как они называют пацанов? „Одноразки“. То есть один выход — и всё».
Один из действующих бойцов «Скели» стал очевидцем «зомби-апокалипсиса» на построении, куда привезли наркозависимых: людей избивали, некоторые непроизвольно испражнялись прямо в строю. По его словам, зрелище было жутким. При этом он добавляет, что, хотя сам не сторонник столь жестоких методов «работы» с пополнением, видел, как после подготовки некоторые наркозависимые «становились людьми, настоящими мотивированными тиграми». На вопрос о судьбе тех, кто «тигром» не стал, он отвечает коротко: проходили ту же БЗВП и точно так же отправлялись на боевой выход — но «без знаний, без умений, без ничего».
Человек, состоящий на учете у нарколога, может пойти в армию исключительно добровольно, разъясняет руководитель Всеукраинского объединения людей с наркозависимостью (ВОЛНА) Олег Дымарецкий. Действительно, немало бойцов на заместительной поддерживающей терапии (ЗПТ) по договоренности с командирами регулярно получают препараты и выполняют боевые задачи. «Я буду говорить не за всех, но только в организации ВОЛНА есть люди, которые насмерть стояли в штурмовых подразделениях под Харьковом и Запорожьем. У меня 26 человек на ЗПТ с сопутствующими тяжелыми диагнозами отдали жизнь за нашу с вами страну, но это не повод хватать всех подряд со словами: „Они тоже так смогут“. Нет, не смогут. Это единицы, исключения из правил», — подчеркивает Дымарецкий.
По данным объединения ВОЛНА, в государственной программе ЗПТ сейчас состоят 26 тысяч человек, 70 процентов из которых — мужчины. Подтвержденная наркотическая зависимость с потребностью в лечении, а тем более при наличии выраженных психических расстройств, служит безусловным основанием для признания человека негодным к военной службе. Если же речь идет о более легких расстройствах или ремиссии, ВЛК может вынести иное решение. Впрочем, большинство опрошенных «Бабелем» мобилизованных рассказали, что фактически военно-врачебную комиссию не проходили вовсе: в ТЦК им просто выписывали справки о годности.
Пациенты на заместительной терапии — тяжелобольные люди, объясняет Дымарецкий; их диагнозы несут угрозу как им самим, так и сослуживцам. Лишенный препарата человек испытывает мучительные страдания и способен покончить с собой. Но дело не только в этом: «Через три дня абстинентного синдрома он запросто может перейти на сторону врага или, того хуже, перестрелять своих».
«Я не вполне понимаю, когда мне говорят, что я обязан воевать еще долгие годы, а человека, получающего за мой счет метадон, надо отпустить домой, тогда как меня к моим детям — нет», — возражает начальник группы гражданско-военного сотрудничества «Скели» Андрей Сурай. В полку много говорят о социальной справедливости. Здесь воюют самые разные люди: как успешные и образованные мужчины, так и люди с непростой биографией — бывшие заключенные и наркозависимые. В подразделении резонно отмечают: добровольцев сейчас крайне мало, тем более в штурмовую пехоту, а личного состава остро не хватает. Поэтому работают с теми, кого присылают. На упреки по поводу наркозависимых в рядах «Скели» Андрей Сурай отвечает так: «Если ВЛК признала его годным — значит, он годен. Кому мы должны верить? Человеку, который четыре года уклонялся от конституционного долга, или врачебной комиссии?»
Саша Жикин от армии не бегал: он служил с 2023 года и, хотя сейчас числится в СОЧ, намерен вернуться в строй: «Я и сейчас готов служить. Мы обратились во множество инстанций, просто не знаем, как добиться перевода». Он готов нести службу в подразделениях обеспечения, медицинской роте, логистике, охране или связи. Вместо этого ему приходится скрываться от «Скели».
Пока Александр находился в полку, родные безуспешно его разыскивали. Когда ему впервые дали в руки телефон, он успел отправить и тут же удалить сообщение: «Звоните на горячую линию каждый день. Меня хоть бить перестанут. Сру под себя».
В следующий раз мобилизованному наконец разрешили позвонить — под надзором и по громкой связи. Находясь на втором ярусе койки, Александр ухитрился включить видеосвязь так, что охранник этого не заметил. «Жив, здоров, всё четко», — бодро рапортовал он в трубку, тайком показывая близким разбитое лицо. Родные записали разговор на видео.
Отец Александра подал заявление в Военную службу правопорядка ВСУ, однако бумага вернулась прямиком в «Скелю». «Ротный мне сказал: „Что ты, хотел тут всех на*бать? Позвонил по видеосвязи“. Думаю, сейчас меня убьют, говорю: „Не звонил я по видео“. А он: „У меня твоя фотка есть“», — вспоминает Александр. После этого случая избивать его перестали, хотя и заставили записать на камеру обращение о том, что у него всё благополучно.
Сбежать из «Скели» Жикину удалось при переброске на новое место дислокации — по счастливой случайности в его родной город, где он знал каждый двор. По его словам, он ускользнул от конвоиров по дороге в магазин.
Родственники рассказывают, что полк вел за Александром настоящую охоту: военные приезжали к дому отца, расспрашивали соседей, несколько суток дежурили под окнами. Звонили и его девушке — с его собственного планшета, оставшегося в части.
«Я лично снимал пацана со шнурка»
Александр Семенов — тот самый мужчина, который в январе 2026 года жестоко избитым добрался до больницы Кропивницкого, — тоже не уклонялся от службы. По словам его матери Светланы Христус, он дважды сам приходил добровольцем — в 2022 и 2024 годах: «Я лично его под ТЦК ждала, вещи ему собирала». Саша любил автомобили и отлично водил, поэтому мечтал эвакуировать раненых. В армию Семенова не брали: из-за заместительной поддерживающей терапии он был признан негодным. Однако в 2026 году ВЛК по неизвестной причине сочла его годным, и 10 января Семенова увезли в «Скелю». А уже 23 января он пришел в больницу родного Кропивницкого весь в ранах и рассказал на камеру: «Забивают, к квадроциклу привязывают и начинают волочь тебя по земле — пока не сотрешься». Саша вырвался из «Скели» вместе с группой мобилизованных во время перевозки из одного учебного центра в другой.
На видеозаписи, сделанной врачами больницы, у него видны глубокие рваные раны на голове, грязные, сплошь покрытые гематомами руки и ноги, содранная до мяса кожа на ладонях и пояснице. «Это я снимала его на видео. А потом ушла в кабинет и расплакалась», — рассказала «Бабелю» заведующая отделением заместительной поддерживающей терапии Татьяна Гуренко. Александр был ее пациентом. По словам врача, только за одну зиму из их отделения в «Скелю» забрали 160 пациентов — зачастую людей хватали прямо в больничном коридоре.
Добравшись до больницы, Саша перечислил тех, кто на его глазах свел счеты с жизнью в учебном центре: «Скипа Максим — повесился на бронежилете. Потом я лично снимал со шнурка: пацан за туалетный бачок залез и удавился. Потом двое на первом же стрельбище — получили по патрону и прострелили себе головы. Короче, за четыре дня девять человек суициднулись».
То, что осталось за кадром, «Бабелю» передала врач: «Он сказал: „Я никогда не думал, что могу обделаться от боли — так меня били“». Помимо ран на голове и ободранного тела, очевидцы зафиксировали у него перебитые пальцы рук и глубокие следы от наручников на запястьях.
Двадцать седьмого февраля Саша скончался в больнице. Официальная причина смерти — пневмония. Полиция расследования не проводила. «У меня есть знакомый военный, который весной, уже после Сашиных похорон, пришел на ротацию. Он удивлялся: „Да ты что, мы со «Скелей» вместе из окружения выходили, прорыв делали — такие парни классные!“ Но ведь не все там такие», — горько говорит мать Саши.
Женщина находится в тяжелом душевном состоянии и по личным причинам не решилась рассказать всё, что ей известно. Лишь добавила: «Каждая загубленная жизнь могла принести пользу по-своему. Кто-то убирает, кто-то картошку копает, кто-то машину водит или чинит технику, а кто-то хоть одного врага да убьет. Терять ребенка невыносимо больно, но одно дело — когда он тяжело болел или пал в бою. И совсем другое — когда его замучили до смерти свои же. Это очень страшно».
Командование полка в письменном ответе «Бабелю» ограничилось фразой о том, что Александр Семенов совершил СОЧ при переводе с полигона в медроту. Вопросы об избиениях и волочении за квадроциклом полк проигнорировал. Заявления Саши о череде самоубийств в «Скеле» там прокомментировали так: «Заявления о массовых самоубийствах были проверены полицией; выяснилось, что эти случаи собраны по всем подразделениям за полгода. Происшествия задокументированы и надлежащим образом оформлены. В большинстве случаев счеты с жизнью сводили инструкторы, охранники и опытные военнослужащие». Каким образом новобранец, проведший две недели в полной изоляции, мог собрать сводку суицидов по всем батальонам полка за полгода, редакция объяснить не берется.
При этом самоубийство Максима Скипы, о котором говорил на видео Семенов, в «Скеле» подтвердили, заявив, что признаков насильственной смерти обнаружено не было, а сам он якобы «жаловался сослуживцам на плохое самочувствие без наркотиков».
«Бабель» разыскал очевидца, мобилизованного в один день с Максимом Скипой. По его словам, бойцы «Скели» жестоко избили Максима еще в здании ТЦК. «Ребра отбили. Лицо стало иссиня-фиолетовым. Они еще глумились над ним и прозвали „синеглазкой“: „О, ползет-ползет, идти не может, синеглазка“», — вспоминает свидетель. Поводом для расправы стал найденный у Максима при обыске метадон. Происходило это ночью в помещении ТЦК, пока партию задержанных собирали для отправки. По словам собеседника, военнослужащие «Скели» сами выезжали в совместные рейды с полицией и задерживали мужчин на улицах.
В здании ТЦК, продолжает свидетель, военные напились коньяка и принялись избивать задержанных, а затем заставили других новобранцев выходить с уже избитыми людьми «в спарринг». «Я только изображал удары — ну не мог я бить живого человека! Замахивался и в последний момент едва касался», — признается собеседник «Бабеля». На полигоне издевательства над Максимом Скипой продолжились: «Он еле передвигал ноги. Мы помогали ему надевать и снимать бронежилет, потому что за снятый броник тут же избивали». Однажды утром новобранцы проснулись и увидели Максима повешенным.
В целом Андрей Сурай не отрицает, что эпизоды рукоприкладства в полку бывают, но настаивает, что системного характера они не носят: «Существует ли проблема, когда люди, обязанные выполнить боевую задачу и добиться ее выполнения от того, кто упирается, прибегают к неуставным методам? Да, конечно, существует. Она есть везде. Боремся ли мы с этим? Безусловно. Никто и никогда не ставил задачу кого-либо избивать».
Однако бывший инструктор полка с боевым опытом утверждает, что для жестокого избиения в «Скеле» серьезный повод не нужен. Ему известны случаи расправ над тыловыми специалистами за перебои со связью Starlink или оплошности в документах — людям ломали ребра прямо на совещаниях на глазах у всех. Доводилось ему видеть и то, как на мобилизованных спускали собак. По словам военного, в издевательствах участвуют как инструкторы, так и охрана полигона.
«Новобранцы там на положении зэков. В шесть утра вышли из блиндажа, в шесть вечера зашли обратно. Всё. Заходит инструктор, а ты сидишь — сразу получаешь, простите, п*здюлей», — резюмирует свидетель.
Представители Офиса военного омбудсмена неоднократно выезжали на полигоны «Скели» с инспекциями, однако вскрыть нарушения непосредственно на месте непросто из-за огромной территории. «Понятно, что к приезду комиссии пытаются показать красивую картинку. Но параллельно мы анализируем поток жалоб и предметно работаем по каждой», — поясняет Руслан Цыганков.
Двое анонимных собеседников «Бабеля» подтвердили: перед приездом проверяющих самых избитых и непокорных новобранцев на несколько дней увозят с территории учебного центра.
«Это сплошная показуха. Сколько при нас таких делегаций и журналистов перебывало! Охрана заранее запугивала и заставляла твердить, как нам тут хорошо. Показуха, вранье, холуйство и концлагерь», — говорит человек, прошедший в «Скеле» и учебку, и передовую. Именно поэтому редакция «Бабеля» отклонила приглашение командования посетить учебный центр полка: объективно проверить собранные свидетельства в условиях, когда принимающая сторона сама выбирает время и маршрут визита, невозможно.
«„Скеля“ — это на смерть»
С конца осени 2025 года по весну 2026 года «Бабель» задокументировал 25 смертей среди новобранцев «Скели». Большинство погибших составляли физически крепкие мужчины молодого и среднего возраста без зависимостей и тяжелых патологий. В преобладающем числе свидетельств о смерти значится пневмония, однако почти все опрошенные журналистами родственники заявляют о преступном неоказании своевременной медицинской помощи.
Владимир Цуканов, 32 года. В полк попал 15 января, умер 11 февраля в больнице. Причина смерти: легочно-сердечная недостаточность. Причины, приведшие к смерти, — множественные переломы ребер, тупая травма грудной клетки.
Дмитрий Коваль, 50 лет. В полк попал 6 марта, 21 марта умер в автомобиле военнослужащих. Причина смерти — кардиомиопатия.
Виталий Салтан, 34 года. В полк попал 26 января, 22 февраля умер в больнице. Причина смерти — пневмония.
Александр Семенов, 35 лет. В полк попал 10 января, умер 27 января в больнице. Причина смерти — пневмония.
Максим Скипа, 37 лет. В полк попал 3 января, умер 9 января в воинской части. Суицид.
Александр Исаев, 42 года. В полк попал 25 февраля, умер 15 марта в больнице. Причина смерти — легочно-сердечная недостаточность.
Сергей Черноиван, 36 лет. В полк попал 1 декабря, умер 20 декабря. Причина смерти — гнойное плевролегочное воспаление.
Сергей Табацкий, 38 лет. В полк попал 3 ноября, ориентировочная дата смерти — 25 ноября. Причина смерти — кардиомиопатия. Тело нашли в лесополосе за пределами воинской части.
Вадим Поливаный, 49 лет. В полк попал 9 февраля, умер 27 февраля в больнице. Причина смерти — пневмония.
Дмитрий Школярский, 34 года. В полк попал 10 февраля, умер 26 февраля в больнице. Причина смерти — пневмония.
Сергей Голубов, 41 год. В полк попал 8 ноября, умер 7 декабря в больнице. Причина смерти — инфаркт мозга.
Андрей Чередниченко. В полк попал 28 января, умер 14 февраля в машине скорой помощи. Причина смерти — пневмония.
Александр Коваленко, 32 года. В полк попал 21 февраля, умер 24 марта в больнице. Причина смерти — менингоэнцефалит.
Вячеслав Гекало, 37 лет. В полк попал 12 февраля, умер 6 марта в больнице. Причина смерти — пневмония.
Дмитрий Иванченко, 42 года. В полк попал 6 января, умер 8 февраля в больнице. Причина смерти — пневмония.
Роман Кожарко, 45 лет. В полк попал 10 января, умер 14 февраля. Причина смерти — гангрена правой нижней конечности.
Денис Багрий-Шахматов, 38 лет. В полк попал 1 февраля, умер 13 февраля в воинской части. Причина смерти — острая сердечно-сосудистая недостаточность.
Виталий Карат, 38 лет. В полк попал 25 февраля, умер 14 марта в больнице. Причина смерти — малокровие внутренних органов.
Василий Войчук, 52 года. В полк попал 13 марта, умер 28 марта в автомобиле скорой медицинской помощи. Причина смерти — острая сердечно-легочная недостаточность.
Василий Цюрко, 41 год. В полк попал 24 февраля, умер 4 марта в больнице. Причина смерти — острая сердечно-сосудистая недостаточность.
Ярослав Мокрий, 53 года. В полк попал 26 февраля, умер 12 марта в автомобиле по дороге в больницу. Причина смерти — хроническая обструктивная болезнь легких.
Петр Данильцив, 52 года. В полк попал 3 февраля, умер 11 марта по дороге в больницу. Причина смерти — атеросклеротический кардиосклероз.
Виталий Батура, 43 года. В полк попал 26 февраля, умер 28 февраля. Причина смерти — кардиомиопатия.
Иван Терентьев, 46 лет. В полк попал 1 марта, умер 7 марта. Причина смерти — кардиомиопатия.
Владимир Белас, 47 лет. В полк попал 21 мая, умер 9 июня, тело обнаружили в лесу. Причина смерти — пневмония.
Все эти летальные исходы условно делятся на две категории — смерти от запущенных заболеваний и смерти с явными признаками физического насилия. Ниже приведены показательные истории из обеих групп.
Виталий Салтан, 34 года, Кропивницкий. Его случай уже вызвал общественный резонанс. Виталия мобилизовали в «Скелю» 26 января, а 22 февраля он скончался в больнице. В стационар его доставили с критически низкой сатурацией легких — 75%, и спустя неделю врачи констатировали смерть. В «Скеле» снимают с себя ответственность: мол, Салтан вошел в приемный покой своими ногами, а за дальнейшее отвечают гражданские медики.
Андрей Сурай утверждает, что медицинская служба полка работает исправно: «Чтобы перепроверить собственных медиков, мы пригласили специалистов вышестоящего звена — у нас работала комиссия командования Сухопутных войск. Никаких нарушений лечебных протоколов или нехватки медикаментов выявлено не было. Поэтому у меня нет оснований им не доверять. Главный начмед Сухопутных войск прямо сказал: „Медицинская служба у вас выстроена нормально“». В Офисе военного омбудсмена придерживаются противоположной оценки: «Скажу прямо: медицинское обеспечение в подразделении находилось на ненадлежащем уровне. Это установленный факт — в том числе по делу того же Салтана», — констатирует Руслан Цыганков.
Родные Виталия убеждены, что время было упущено по вине полка, и ждут выводов повторной судебно-медицинской экспертизы: новобранец несколько дней горел от температуры за сорок, но адекватного лечения на полигоне не получал. Невесте он рассказывал и о царящем в учебке ужасе, хотя бежать даже не помышлял. «Он говорил, что пойманных беглецов возвращают сплошь ободранными, избитыми, со стесанной кожей — будто человека привязали к машине и волокли по дороге», — вспоминает слова жениха Анастасия Полевая. В июле этого года они собирались сыграть свадьбу. «Каждую неделю в любую погоду хожу к нему на кладбище. А что мне еще остается?» — говорит Настя.
Дмитрий Коваль, 50 лет, Волынь. Попал в полк 6 марта, а уже 21 марта погиб. В справке указана неуточненная кардиомиопатия, однако родные не верят в естественную смерть. В морге жена Лилия узнала мужа не сразу. «Лицо изможденное, я бы сказала — замученное. Руки, ноги, шея — всё в сплошных гематомах. Через всю правую сторону лица тянется длинная полоса, словно его приложили головой об стену. А на спине — непонятная глубокая вмятина, настоящая яма», — описывает увиденное Лилия. Лишь оправившись от первого шока, она опознала мужа по родинкам.
Когда известие о гибели Дмитрия появилось в религиозном сообществе, с вдовой связались сослуживцы, оказавшиеся с ним в «Скеле», — те самые трое верующих, отказавшихся принимать присягу и брать оружие по религиозным убеждениям. Сейчас все трое находятся в СОЧ.
По рассказам очевидцев, тихий и напуганный Дмитрий молился по шесть-семь часов в сутки и полностью отказался от пищи — то ли держал строгий пост, то ли протестовал против незаконного удержания. «Я пытался его образумить: „Брат, послушай, не доказывай им здесь ничего“. А он всё пытался говорить о своих законных правах. За это его просто глушили ударами. Его избивают, а он кричит: „Ребята, да за что вы меня бьете?“ Смотришь в его глаза — человек вообще не понимает, куда попал», — вспоминает один из свидетелей.
От голода и истощения Дмитрий постоянно мерз и по ночам ложился между соседями по нарам, чтобы хоть немного согреться. По словам сослуживцев, ему насильно ставили капельницы — якобы с витаминами, приказывая другим новобранцам держать его за руки и ноги.
Требуя освобождения, Дмитрий буквально вызывал огонь на себя. Около недели трое верующих приносили ему еду из столовой, но он к ней не притрагивался — за это надзиратели избивали его ежедневно. Жесточайшему избиению мужчина подвергся после того, как пообещал конвоирам поесть, но в столовой снова отодвинул тарелку. «Били прицельно по голове. Хватали за шею, швыряли на пол, поднимали и снова швыряли. Добивали кулаками и ногами», — свидетельствует очевидец.
Все трое сослуживцев называют позывные мучителей Дмитрия Коваля: два санинструктора подразделения — «Сатана» и «Бокс», а также начальник полигона с позывным «Сыч». Начальник охраны, по их словам, в избиениях не участвовал и вскоре сам ушел в СОЧ.
«Бабель» прямо спросил Андрея Сурая: если задержанных избивает лично начальник полигона — это всё еще эксцесс исполнителя или уже система? Ответ представителя полка свелся к тому, что при наличии доказательств виновные понесут наказание, однако полк такими сведениями не располагает, а верить на слово дезертирам, не подавшим заявления в полицию, оснований нет.
Свидетели действительно не обращались в полицию: находясь в статусе СОЧ, они сами рискуют немедленно оказаться под арестом — как и почти все остальные беглецы, решающиеся говорить о пытках в «Скеле». «Именно этой нашей уязвимостью они и пользуются», — замечает один из очевидцев расправы над Ковалем.
После исчезновения мужа Лилия больше недели обрывала телефоны горячих линий «Скели», Минобороны и Офиса военного омбудсмена. Лишь 8 марта с чужого номера пришло короткое голосовое сообщение от Дмитрия: «Прошу усиленно молиться и подключать всех, кого только можно. Полицию, если понадобится».
По фону записи ясно слышно, что звонок контролируют надзиратели. Живым мужа Лилия больше не услышала.
В последний раз свидетели видели Дмитрия около 14 марта, после чего их развели по разным группам. Дальнейшая хронология обрывается: известно лишь, что неделю спустя он скончался в машине военнослужащих «Скели». Куда именно его везли и был ли он еще жив к моменту посадки в автомобиль, предстоит выяснить следствию.
Первичная судебно-медицинская экспертиза списала смерть на неуточненную кардиомиопатию без упоминания о насильственном характере гибели — хотя многочисленные кровоподтеки на груди, спине, ребрах, плечах, в подмышечных впадинах, паху и на ногах в акте зафиксированы и расценены экспертом как «легкие телесные повреждения».
Через суд родственники Дмитрия добились возбуждения уголовного дела по месту жительства семьи и назначения повторной экспертизы, которая должна установить истинную причину смерти.
В свои 50 лет Дмитрий только начинал семейную жизнь: несколько лет назад на церковном служении он встретил будущую жену, а в 2025 году у супругов родилась дочь Неля. Сейчас девочке девять месяцев.
«Я не хочу, чтобы мужчин вот так безнаказанно забивали насмерть ни за что. Я борюсь не только за Диму — за всех остальных. Ведь верующий человек, который говорит: „Я не могу взять в руки оружие“, способен приносить огромную пользу на других работах», — говорит Лилия.
Владимир Цуканов, 32 года, Николаевская область. Мобилизован в «Скелю» 15 января, умер в больнице 11 февраля. Непосредственной причиной смерти названа легочно-сердечная недостаточность, однако судебно-медицинская экспертиза зафиксировала предшествовавшую ей закрытую тупую травму грудной клетки с множественными переломами ребер. В расположении «Скели» Владимир находился с 15 по 20 января, а уже 21 января его вместе с сорока другими новобранцами перевели в 1-й отдельный штурмовой полк.
Следствие Национальной полиции пришло к выводу, что роковые травмы мужчина получил утром 20 января в результате жестокого избиения, и предъявило подозрение младшему сержанту «Скели» Анатолию Кучеру. На заседании суда по избранию меры пресечения сержант полностью признал вину: пояснил, что заметил Владимира за употреблением наркотиков, не рассчитал силу ударов, раскаивается и просит отправить его обратно на фронт.
Согласно материалам дела, Кучер трижды ударил Цуканова левой ногой в грудь, а когда тот упал, продолжал пинать лежачего в туловище, сломав девять ребер. Травма грудной клетки осложнилась двусторонней гнойной пневмонией, с которой новобранца уже из 1-го ОШП увезли в реанимацию. Пока младший сержант остается единственным фигурантом дела, но через адвоката он уже передал «Бабелю» совершенно иную версию: якобы он не избивал новобранца, а лишь обезоружил его, когда тот выхватил автомат у часового: «Я просто подбежал, в прыжке выбил оружие и упал вместе с ним. Ни кулаками, ни ногами я его не трогал». Травму собственной левой ноги, потребовавшую операции, сержант теперь объясняет ударом о корпус автомата при падении, а прежнее признание вины в суде — тем, что «растерялся».
Примечательно, что командование «Скели» поначалу категорически открещивалось от арестованного сержанта: «Об арестованном сержанте „Скели“, подозреваемом в избиении, нам ничего не известно. Если таковой и существует, он служит в 1-м ОШП, а не в „Скеле“». Лишь после того как редакция назвала фамилию Кучера, в полку признали его своим военнослужащим и повторили версию с наркотиками. Между тем при поступлении в «Скелю» всех новобранцев обыскивают, раздевая догола, — каким образом у погибшего в полной изоляции могли оказаться наркотики, остается загадкой.
Владимир Цуканов действительно страдал наркозависимостью. Последние годы он ухаживал за парализованной матерью; в прошлом году она умерла, а вскоре за ней ушел и отец. Единственный близкий человек Владимира — живущая далеко сестра Алена — рассказывает, что после смерти родителей брат снова пытался побороть зависимость. Узнав о его мобилизации, она поначалу даже надеялась, что армия пойдет ему во благо: «Я ведь и представить не могла, что найду брата в морге». Теперь Алена добивается не только приговора непосредственному убийце, но и расследования действий медиков второго полка, куда перебросили умирающего человека.
С сестрой Владимир успел дважды созвониться по видеосвязи. В первый раз он признался, что прошел через побои: «Сказал, что сперва попал к конченым извергам, которые жестоко его избили и обращались хуже чем с собакой, „а сейчас я у нормальных ребят, всё хорошо, не волнуйся“». Во время второго звонка он упомянул, что врачи заподозрили у него переломы ребер. Больше на связь он не выходил.
Виталий Карат, 38 лет, Ивано-Франковская область. Мобилизован 25 февраля 2026 года, скончался в больнице 14 марта. Официальная причина смерти — острое малокровие внутренних органов. Широкую огласку трагедия получила после репортажа «Суспильного» и последовавшего за ним объяснения «Скели» о падении с дерева: «Виталий Карат во время прохождения службы предпринял попытку СОЧ. В ходе поисков был обнаружен высоко на сосне. После переговоров решил спуститься самостоятельно, однако сорвался и упал». При вскрытии у него, как и у Владимира Цуканова, выявили множественные переломы ребер и тяжелую травму грудной клетки.
В полку настаивают, что доставили пострадавшего в больницу сразу после падения. «Мы сами попросили сделать рентген из-за подозрения на пневмонию. Снимок показал пневмонию и одно сломанное ребро. Всё, точка. Ни пневмоторакса, ни внутреннего кровотечения, ни тупой травмы грудины у него не было, — уверяет „Бабель“ Андрей Сурай. — А дальше мы узнаем, что в морге Днепра у него насчитали десяток переломанных ребер, обескровливание внутренних органов и удар тупым предметом в область грудины. Понимаете?» Что произошло с пациентом в больнице, Сурай объяснить не берется, утверждая, что на полигоне его никто и пальцем не тронул.
По словам Сурая, полк открыт для следствия: очевидцы прошли проверку на полиграфе, на месте провели следственный эксперимент. Правда, в первых комментариях представители «Скели» упоминали о двух сломанных ребрах, а не об одном, и уверяли, что располагают видеозаписью падения с сосны. Когда «Бабель» запросил это видео, выяснилось, что записи не существует — есть лишь фотографии со следственного эксперимента.
Сестра погибшего Олеся Пискунова свидетельствует: незадолго до смерти брат лично сообщил ей о систематических побоях, а в больницу его отвезли лишь тогда, когда он уже умирал. «Они его убили. Они зверски издеваются надо всеми. „Скеля“ — это билет на смерть», — говорит женщина.
«Контролировать их в таком масштабе мы не сможем»
Поток массовых жалоб на «Скелю» хлынул в конце 2025 года — вскоре после того, как в начале года 425-й отдельный штурмовой батальон развернули в полк. Сегодня по численности «Скеля» давно переросла рамки обычного полка. Ссылаясь на этот масштаб, в командовании возражают: 25 летальных исходов, установленных «Бабелем», — цифра якобы небольшая. Однако список редакции отражает лишь те случаи, которые удалось верифицировать журналистам; собственную статистику смертности в учебных центрах полк засекретил. В Офисе военного омбудсмена подтверждают: реальное число смертей выше, и в пересчете на численность личного состава 425-й ОШП также занимает первое место среди всех частей ВСУ.
«Доля небоевых потерь в „Скеле“ пропорционально выше, чем в других частях, хотя пропасти нет. Первостепенную роль здесь играет качество медицинского обеспечения», — комментирует Руслан Цыганков. При этом он указывает на системную слепую зону: в Генеральном штабе отсутствует поименный учет новобранцев на этапе учебок — воинские части отчитываются лишь общими цифрами, что крайне затрудняет внешний контроль.
Лидирует «Скеля» и в антирейтинге обращений военнослужащих в Офис военного омбудсмена: из более чем 9 000 поступивших жалоб на полк (включая как учебные базы, так и боевые батальоны) приходится 5,1%. На втором месте идет 225-й ОШП с показателем 3,1%. Причем эта статистика не учитывает главного искажения: в большинстве других учебных центров у рекрутов не отбирают связь настолько жестко.
«Это ключевой момент, о котором я не устаю напоминать. Наши цифры — это голоса лишь тех немногих, кто сумел дозвониться. Поэтому на бумаге показатели выглядят сопоставимыми со средними по армии, но я прекрасно отдаю себе отчет, что реальная картина иная», — признает Цыганков.
В качестве обратного примера он приводит 210-й отдельный штурмовой полк, также ведущий собственную подготовку новобранцев: там курсантам выдают телефоны ежедневно. В «Скеле» же лишь после вмешательства Офиса военного омбудсмена пообещали разрешить мобилизованным звонить домой три раза в неделю.
Категоричен Офис и в оценке практики ВЛК, отправляющих пациентов заместительной терапии в штурмовики: «Такие люди находятся в рядах Вооруженных сил незаконно. В этом вопросе пора поставить точку — они подлежат безусловному увольнению со службы», — подчеркивает Цыганков.
О практике насилия в «Скеле» ведомству стало известно еще год назад, когда военному омбудсмену Ольге Решетиловой приходилось буквально с боем вызволять избитых рекрутов. «Убеждена, что командование полка как минимум обязано было знать о происходящем. А если командир не знает, что творится у него в части, — значит, это плохой командир», — заявила она недавно в интервью «Суспильному». Тогда скандал дошел до Главнокомандующего ВСУ и президента, после чего полк пошел на контакт с проверяющими.
«Внутри полка командир делает всё, чтобы подобных историй не возникало. Когда эксцессы случаются, на местах пытаются скрыть их от командира, не докладывают, и в итоге проблема всплывает через прессу или у Решетиловой. Позиция комполка жесткая: разобраться и в случае вины показательно наказать, — уверяет спикер подразделения, бывший журналист Алексей Братущак. — Искренне возмущает, когда мы строим боеспособную часть, а из-за отдельных эпизодов за нами тянется такая дурная слава».
Очевидно, что полк всерьез озабочен имиджем: на его базы всё чаще привозят лидеров мнений, пресс-служба оперативно отвечает на запросы журналистов и сигналы Офиса военного омбудсмена. По словам Руслана Цыганкова, на точечные обращения командование реагирует мгновенно, но исключительно в ручном режиме: «Они избрали для себя простую тактику: где засветились — там тут же исправим. Но системной работы это не заменяет». По оценке Цыганкова, подразделение разрослось до размеров, которыми штатная структура полка управлять попросту не способна.
В июне этого года Главнокомандующий ВСУ объявил о лишении восьми воинских частей права самостоятельно проводить базовую подготовку пополнения. Критерием стала не только учебная программа, но и отношение командного состава к людям. «Там, где командиры заботятся о подчиненных, налаживают быт и развивают учебную базу, где инструкторы сопровождают новобранцев и поддерживают постоянную обратную связь, — там выше качество выучки и ниже уровень самовольного оставления частей», — подчеркнул Александр Сырский. Однако «Скеля» в список лишенных права на собственную учебку не попала.
«В полку служит немало достойных офицеров. И пока в соцсетях несется волна хейта в адрес „Скели“ — зачастую вполне заслуженного, — эти люди одновременно на девяти участках фронта выполняют тяжелейшие боевые задачи. Это тоже правда», — резюмирует военный омбудсмен Ольга Решетилова.
По ее убеждению, сам замысел главкома создать ударные штурмовые части оправдан военной необходимостью, но упирается в предел управляемости: «Проблема в том, что проконтролировать махину такого масштаба — особенно если штурмовые части выделят в отдельный род войск — мы физически не сможем. Ресурсов Офиса военного омбудсмена на это точно не хватит, хотя мы и так буквально живем в этих штурмовых полках».
Выход Решетилова видит в том, чтобы рассредоточить штурмовые подразделения по армейским корпусам — так, чтобы за порядок и жизнь людей в каждом из них головой отвечал командир корпуса.